Лекция №37 (№72).
Вторая половина брежневского времени (1973 – 1981 годы): расслоение общества и всеобщая “тихая оппозиция”. Расцвет “самиздата” и “тамиздата”.
1. Владимир Высоцкий – бард XX-го века. Опыт бесцензурной поэзии. Высоцкий-актёр. Новый статус “народного поэта”.
2. Краткая история и само-свидетельство Высоцкого (“Баллада о детстве”). Лирика Высоцкого: “07” и другие. Литературная “выучка” Высоцкого: Александр Блок, Марина Цветаева. Баллады Высоцкого (“Я несла мою беду…”).
3. Высоцкий и Любимов - “Он не вышел ни званием, ни ростом…”. “Козёл отпущения”. Отношения с верхами. Тайная власть Высоцкого.
4. Заключение.
Вторая половина брежневского времени начинается именно в 1973 году, после высылки Солженицына. И если в первой половине все “органы” сбивались с ног, то во второй половине они остаются как бы в недоумении – нет вождей оппозиции, которые бы пользовались широчайшей поддержкой за границей. Зато произошло нечто неизмеримо худшее для этих властей – пропитана так называемой “антисоветчиной” вся страна и, во всяком случае, так называемая образованщина, то есть, люди интеллектуальной прослойки. Техническая интеллигенция пока еще разложением не затронута.
Идет интенсивное расслоение общества на группы, группочки; “оппозиция по кухням”, как это потом стало называться. Разговоры, поиски – словом, всё то, из чего когда‑то возникла литература (в узком смысле) в конце XVIII-го века – она ведь тоже возникла из тихой оппозиции. Сначала сформировался контингент читателя, а уж потом стали искать, кто бы стал удовлетворять этот контингент; их интеллектуальные запросы.
Как и в конце XVIII-го века, так и в последней четверти XX-го, начинает формироваться (худо-бедно) интеллектуальная элита; и уже быть советским человеком (“совком”) становится неприлично. Это уже становится анекдотичным, и в этом смысле гораздо хуже, чем в конце XVIII-го века, так как там победы оружия как-то стимулировали национальные чувства: Суворов, Ушаков, Кутузов, Румянцев, Потемкин, Орлов и многие-многие другие всё равно оставались народными героями и, в то же время, безгранично преданными Екатерине.
Одно из объяснений затеи с Афганистаном может заключаться в том, что стремились создать хоть какую-то копию века Екатерины, но не удалось создать даже ущербную копию – всё закончилось провалом. Начинается, как у Солженицына, - автобиографическая, чрезмерно разросшееся сцена – “Бодался теленок с дубом”; если взять Солженицынскую параллель с деревом, то дерево внутри продолжает трухлявить и трухлявить, а корень цел и, в конце концов, – внутри труха, а кора цела.
Но то же самое наблюдалось в Петербургский период России, что у такой махины нет даже идеологии, а одни штыки; а штыки можно распропагандировать в одну ночь, как это и было сделано в 1917 году.
Всё это подогревается самиздатами, тамиздатами, но чувствуется, что это не удовлетворяет. Самиздатом пытается выпускать Максимов – “Семь дней творения”, особенно глава (несколько получше) – “Двор посреди неба”. Что‑то такое пытаются выпускать, но с Солженицыным всё это не идёт ни в какое сравнение, да и уже – это обветшалая идеология. Ведь Максимов, настоящее имя которого по паспорту Лев, названный так в честь Льва Троцкого, и у него идет, как бы из сундуков вынутая, идеология 30-х годов. У Солженицына в “Круге первом” носителем такой идеологии является Абрамсон, который вспоминает 30-й год и ссылку с Сатаневичем (фамилия подлинная, историческая).

Во всяком случае, этот процесс неминуемо ищет себе вождя. Вожди из-за границы так же мало устраивали русское общество, как, например, церковная оппозиция не соглашалась принять в качестве зарубежного вождя Антония Храповицкого. Про Солженицына “за бугром” известно было, что – ну, была там у него Гарвардская речь; потом он стал жить в Вермонте и всё стало постепенно затягиваться каким-то сероватым флёром и, в конце концов, где-то там исчезало за дымкой. Когда Солженицын вернулся в 90-х годах обратно по личной инициативе Ельцина, по его прямому распоряжению и по прямой разработке его аппарата (разработан был весь сценарий), то это уже было примерно так, как Герман Лопатин в 17-м году. То есть, это - плюсквамперфект, который показывают по телевизору.
Общество желало вождя; и, как у Булгакова в “Белой гвардии”, – “была бы кутерьма, а люди найдутся”. В стране идет брожение; и внутренняя жизнь запрашивает – даешь вождя! Вождь не замедлил. Он - то, что называется, “оказался”, притом он явился, как говорится, не из-за границы, он именно оказался, точнее сказать, его вынесло на гребне где-то в 1967 году.
Несколько слов о нём. Высоцкий когда-то кончил Щукинское училище и поэтому не был самоучкой в этом отношении. Потом работал в театре Гоголя, только никто его не знал; женился на какой-то актрисе театра Гоголя (имя ее нигде не фигурирует) и у него родились два сына (об этом тоже долго ничего не знали, а узнали на похоронах). То есть, у Высоцкого могла быть семья, но он для семьи никак не годился. Как писал Розанов про Федю Протасова – это “вечный жених”, мужем он не может быть никогда. Высоцкий и был вечный жених.
Но с конца 60-х годов в русской жизни формируется бард XX-го века. Бардом его назвал Любимов на гражданской панихиде. На самом деле он им и был; вот это и был образец бесцензурной поэзии. Высоцкий знал об этом сам. Когда позднее было опубликовано интервью Высоцкого в журнале “Встреча”, то чувствуется очень искренняя интонация в словах: “Разве я не знаю, что я действительно народный, что это моей глоткой орут магнитофоны из каждого раскрытого окна”.
Владимиру Высоцкому удалось то, чего не удалось сделать ни одному поэту, вышедшему из народа: ни на йоту не удалось Твардовскому; в XIX-м веке не удалось Кольцову и уж, тем более, Ивану Саввичу Никитину. Высоцкий, действительно, стал, пожалуй, символом русского народа; и особенно это проявилось во время его похорон в июле 1980 года. Во время похорон была очень большая очередь людей из разных сословий: диссиденты, поэты, милиционеры, рабочие, служащие, воры, проститутки - и люди не стеснялись плакать. Когда, после похорон театральные рабочие хотели убрать портрет Высоцкого из витрины, то грохнула (по другому и сказать нельзя) вся Таганская площадь, и вся махина потребовала, чтобы портрет оставили.
Высоцкий до последнего времени оставался актером. Вообще, актерское ремесло опасно. По‑церковному актер называется “позорищный”. Например, позорищная, хотя бы и бывшая, не может стать попадьёй. В России театр – дело чрезвычайно позднее: придворный театр Алексея Михайловича не привился; по-настоящему, русский театр – это уже вторая половина XVIII-го века (время Елизаветы Петровны). Именно ко времени Елизаветы Петровны относится построение и Большого театра, и Малого, и Александринки.
В католичестве театр гораздо старше. Там театр возник постепенно из мистерий в XIV-м веке, а Шекспировский театр – это уже высокое развитие театра. В то же время по католическим законам - актер не допускался до принятия Святых Христовых Таин, кроме как смертного часа ради. И если актер при смертном часе был в памяти, то он обязан был дать обет пред Господом, что если Господь его воздвигнет, то он уже никогда не вернется к актерскому ремеслу. Предпочтительней было, чтобы он оставил актерское ремесло загодя, и остаток жизни провел в покаянии и тогда принимался в общение на общих основаниях.
У Булгакова в “Жизни господина де Мольера” об этом есть – там он взял соответствующие справки. То есть, актера, который не успел причаститься перед смертью, закон запрещал хоронить на освященной земле, то есть на кладбище, а только при дороге. Но король Людовик XIV спросил: - А на сколько вглубь простирается священная земля? Ему архиепископ Парижский ответил: - На четыре фута. Так вот, благоволите похоронить его на глубине пятого фута.
Дело актера – весьма серьезное и не однозначное. Человек-актер внутренне начинает двоиться, и уже непонятно: где “я” и где “не я”. Эти маски прирастают. Сейчас, вспоминая, чувствуется, что Высоцкий – Гамлет и Высоцкий – Свидригайлов, пожалуй, личности разные, хотя в Свидригайлова он включает и гитару и даже свои собственные песни.
Наша задача рассмотреть этот феномен Владимира Высоцкого, который, действительно, важный, рассмотреть его в свете Христовой правды. Высоцкий не брезговал самосвидетельством, но, в отличие от Солженицына, он не любил оглядываться назад, как бы внутренне он всё время простирался вперёд. И, конечно, такой позорной “молитвы” как у Солженицына в 1971 году, он бы никогда не стал сочинять.
Баллада Высоцкого “О детстве” – это переосмысление целого поколения.
Первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого.
И тут же аллюзия:
Первый срок отбывал я в утробе,
Ничего там хорошего нет.
Он обладал изумительным даром афоризма. В этой же балладе “О детстве” он определил социализм в три строки, что не удалось ни Марксу, ни Энгельсу, ни Солженицыну, ни Ленину, ни Сталину.
Все жили вровень, скромно так,
Система коридорная,
На тридцать восемь комнаток -
Всего одна уборная.
Сама “система коридорная” – это фаланга по Фурье, а фаланга по Фурье – это ущербная копия с Пахомия Великого, с того самого монастырского устроения, принесенного ангелом – вот она, дьявольская образина. Комнаток 38, а у Пахомия Великого – 40, то есть даже порядок совпадает.
Система искусственных дефицитов, которая оставалась при этом режиме до последнего дня, пока при Горбачеве не поперхнулись ею. Люди должны быть ограничены в своих потребностях, даже самых насущных, и удовлетворение этих потребностей они должны были получать, как великую милость, из рук государства – это принцип социализма.
Только Вениамин Федченков из своего прекрасного далека мог предположить, что, мол, при социализме некому и нечему завидовать. Когда Вениамин вернется в Ригу епархиальным архиереем и когда будут пытаться ограбить его кафедральный собор под руководством лейтенанта милиции, тогда-то он кое-что поймёт.
Всё проедено завистью, всё этой завистью пропитано: зависть – это второе “я” все всем завидуют. Время, в которое родился Высоцкий, остается для него навсегда “пеплом Клааса”, который стучит в сердце. Поэтому постоянно что-то проходит. В той же балладе “О детстве”
Их брали в ночь зачатия,
А многих даже ранее, -
А вот живет же братия,
Моя честна компания.
И, наконец, Высоцкий (его отец – полковник КГБ) переосмысляет менталитет своего поколения: мальчишки, которые мечтали стать героями, становятся разбойниками.
Любопытное подтверждение. Аверинцев старше Высоцкого всего на один год. Поскольку я его ученица, а обучал он меня дома, это было единственное, что ему удавалось, так как он с детства был запуган – он боялся аудитории; боялся ученых советов; боялся всякой официальности и только в своем кабинете, подчиненный только своей совести и своему интеллектуальному багажу, тут мог чему-то научить. (В детстве Аверинцева чуть не убили (рассказывала его мать): поймали в туалете и били; потом лежал в больнице, перевели в другую школу).
У Высоцкого в балладе “О детстве”
А в подвалах и в полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки.
Не досталось им даже по пуле,
В ремеслухе живи да тужи,
Не дезнуть, не рискнуть, но рискнули
Из напильников делать ножи.
……………………………
На стройке немцы пленные
На хлеб меняли ножики.
В отличие от Рубцова, в отличие, тем более, от Твардовского, Высоцкому удалось стать и лирическим поэтом.
Телефон для меня, как икона,
Телефонная книжка – триптих,
Стала телефонистка Мадонной,
Расстоянья на миг сократив.
Кстати, сразу же видны родовые черты, – конечно, это Марина Ивановна Цветаева; это ее интонация. Высоцкий, действительно, черпал у нее щедрой рукой; он не получил литературной школы, но, оказывается, получил серьезную литературную выучку – учится-то он умел. Высоцкий хорошо проштудировал и Блока и Марину Цветаеву. Когда мы смотрим его лирические образцы
Не ведать мне страданий и агоний.
Мне встречный ветер слёзы оботрёт,
Моих коней обида не догонит,
Моих следов метель не заметёт.
Интонация-то – знакомая: (А. Блок, “Поэты”)
Пускай я умру под забором, как пёс,
Пусть жизнь меня в землю втоптала,
Я верю, то Бог меня снегом занёс,
То вьюга меня целовала.
У Цветаевой он, пожалуй, взял еще больше – у Цветаевой он взял вот этот навык баллады, но только у Цветаевой баллада – это раннее ее состояние, а в зрелом состоянии она будет писать поэмы: поэму “Горы”, поэму “Конца” и так далее. А ранняя Цветаева – “Романтическая баллада”
Заря малиновые полосы
Уже роняет на снегу,
А я пою нежнейшим голосом
Любезной девушки судьбу.
Про то, как редкостным растением
Цвела в светлейшей из теплиц
В высокосветском заведении
Для благороднейших девиц.
Но в том‑то и дело, что это пишет молодой поэт, а Высоцкий обращается к балладе будучи поэтом зрелым. Он пишет баллады не только для себя; он пишет баллады от женского лица, сначала для Марины Влади, своей второй законной жены. Но только “Я несла мою беду” – это бессмертное произведение и как раз из жанра баллады.
Я несла мою беду
По весеннему по льду.
Надломился лед, душа оборвалася,
Камнем под воду пошла,
А беда, хоть тяжела,
А за острые края задержалася.
Что за беда? Ведь баллада-то - о супружеской измене и слово “супружеская измена” ни разу не названо – всё загнано в подтекст и всё читается.
И с тех пор, с того вот дня
Ищет по свету меня,
Слухи ходят вслед за ней с кривотолками,
А что я не умерла
Знала голая ветла
Да еще перепела с перепёлками.
Кто ж из них сказал ему,
Господину моему,
Только выдали меня, проболталися.
И от страсти сам не свой,
Он отправился за мной,
А за ним беда с молвой увязалися.
Высоцкий знает вот эту народную интонацию и, во всяком случае, народную лексику: господином именуется законный муж; любовник именуется сначала – любезным другом, а потом просто – бедой или несчастьем.
Он настиг меня, догнал
Обнял, на руки поднял.
Рядом с ним в седле беда ухмылялася.
Но остаться он не мог,
Был всего один денёк,
А беда на вечный срок задержалася.
Владимир Высоцкий свои шедевры сразу отдавал гитаре, но он недаром показывал свои музыкальные произведения и Денисову, и Шнитке; и оба говорили, что, казалось бы, всё просто, но “мы так не умеем”. Пожалуй, они говорили правду.
Высоцкий формировался еще под одним определяющим влиянием. Это определяющее влияние - Любимова Юрия Петровича. Именно потому, что родной отец, который возвращался с фронта в 1945 году, когда сыну было семь лет, который потом расходился с матерью (де-факто, чтобы не портить анкеты). Высоцкий такого отца только терпел. Ему, конечно, нужен был второй отец, которого можно было бы уважать и любить, которому он позволял даже бить себя (это для него было много).
На одном из юбилеев Любимова Высоцкий специально как подарок принес свою песню “Он не вышел ни званьем, ни ростом”
Он не вышел ни званьем, ни ростом,
Не за славу, не за плату -
На свой необычный манер
Он по жизни шагал над помостом
По канату, по канату,
Натянутому, как нерв.
Конечно же, это про Любимова.
Но, пожалуй, больше Высоцкий пишет о себе, и свой социальный статус (уже новый) у него лучше всего выражен в “Козле отпущения”.
Но заметили скромного козлика
И избрали козлом отпущения.
А перед этим сказано
Толку с него было, правда,
Как с козла молока.
Но вреда, однако ж, тоже никакого.
Но он-то козлик, а вокруг бегают волки и медведи советские, вот он, в конце концов, на них и обернулся и пообещал:
Отыму у вас рацион волков
И медвежие привилегии.
Не один из вас будет землю жрать
И помрёте вы без прощения.
Отпускать грехи кому? - Это мне решать,
Это я - козёл отпущения.
“Козел отпущения” – это формула тайной власти Высоцкого. Тайная власть его, пожалуй, была не меньшая, чем тайная власть Толстого. Когда Толстого вызвал начальник 3-го отделения князь Орлов, то тот отвечал: - Передайте князю, что я хожу только в знакомые дома. - Но как же я скажу об этом князю, он же мне не поверит? - Князь не верит своим подчиненным? Это не хорошо.
Это как раз тот самый почерк, это то самое, что когда Александр III спросил Александру Андреевну Толстую, фрейлину двора и к этому времени и воспитательницу, - кого Вы считаете самым популярным человеком в стране? Она ответила – Льва Толстого. Он только руками развел. Александра Андреевна Толстая, правда, заметила, что у Льва Толстого есть социальный соперник – Иоанн Кронштадский.
Высоцкий стал не только народным поэтом, но и народным вождем; он чувствовал себя безусловным нравственным авторитетом и таким, которого ни патриарх Пимен, ни наш епископат и близко не имел.
Надо сказать, что отношения с верхами у Высоцкого были весьма и весьма неоднозначными. Одно то, что его пускали “гулять” не только по всей стране, но и по всему миру – это о чём-то говорит.
Так называемая, первая дама страны, Брежнева держала литературный салон. В этот литературный салон приглашались (не допускались, а приглашались) Евтушенко, Вознесенский – вот эта модная публика, модные корифеи конца 50-х, начала 60-х годов. Там на положении самой желанной гостьи была Марина Владимировна Полякова, она же Марина Влади. Вот это
Да, у меня француженка жена,
Но русского она происхожденья.
Марина Влади русский язык знала и говорила без малейшего акцента. Кстати, ее к жене Брежнева постоянно приглашали в качестве французко-русской переводчицы.
Высоцкий и катался в Париж к ней, а она приезжала сюда и это, пожалуй, была единственная форма семейной жизни, которая как-то подходила к его характеру. Тут было всё: она приходила к Любимову плакать, жаловаться и что, вообще, “его нужно нянчить”. Но это тоже всё – были подмостки, это тоже был наполовину театр.
Кроме того,
Ей отдам я дом свой в Персии
Пусть берёт сестру-мегерочку
На отцовские сестерции
Я заведу себе гетерочку.
У гетер хотя всё явственней,
Но они не обезумели.
У гетеры всё безнравственней,
Зато родственники умерли.
У Высоцкого там были скверные отношения с ее родной сестрой Татьяной Владимировной Поляковой. В конце концов, та размолвка, которая произошла у них перед самой его смертью, - как раз потому, что он не приехал на похороны Тани Поляковой.
Власть Высоцкого признавали все. Высоцкий со своей Мариной Влади регулярно бывал у Святослава Рихтера - и по тому раскладу 70-х годов это был, скажем, высший свет. Но не в этом заключалась тайная власть Высоцкого. Она заключалась в его глубоком осмыслении тех социальных процессов, которые проходили в стране. В это отношении он оказался умней Солженицына, потому что Солженицын в своем Вермонте про своих, там, явных, полу‑явных сотрудников или, по крайней мере, сочувственников мог говорить только положительно: про какого-нибудь Барабанова, еще про каких-то двух бывших математиков; или даже про Карякина, уж не говоря о таких людях, как Борис Можаев.
Высоцкий сумел вскрыть эту внутреннюю язву советского диссиденства, и он написал об этом две трагические песни: (одна pro, другая – contra) – это две песни про охоту на волков. Волки, конечно, - это диссиденты. И то, что показывается как бы на показной стороне медали, это вот что.
Рвусь из сил, рвусь из всех сухожилий,
Но сегодня не так, как вчера,
Обложили меня, обложили, -
Но остались ни с чем егеря.
И это, что
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали – “Нельзя за флажки”.
“За флажки” – это за кордон; за флажки – это любой прорыв против вот этого жесткого социально-политического расклада. Ну, про себя, что он “прорвался”, говорил и отец Дмитрий Дудко (и недаром он считал Высоцкого социальным соперником), и это говорили многие, которым удавалось напечататься за границей. Тот же отец Дмитрий Дудко с грехом пополам просунет туда книгу, ее привезут оттуда; он посмотрит на нее с умилением и скажет: - Уж это - для бессмертия. Высоцкий такой инфантильной глупостью заражен не был.
Гораздо серьезнее у Высоцкого оборотная сторона медали. Вторая песня “Про охоту на волков” – в ней внутренняя безнадежность: ну, хорошо, прорвался, а дальше что?
Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки
Чуял волчие ямы подушками лап,
Тот, кого даже пуля догнать не могла б,
Тоже в страхе сопрел, и прилег, и ослаб.
Чтобы жизнь улыбалась волкам – не слыхал;
Зря мы любим ее – однолюбы,
Вот у смерти – широкий, красивый оскал
И здоровые крепкие зубы.
Это примерно из той же области, что и “Расстрел” Набокова, когда смерть почитали, и даже Антоний Храповицкий мечтал об участи генерала Кутепова, потому что – авось, хоть как-то он подтвердил бы серьезность своего бунта: ведь приходится доказывать, а доказать можно только страданиями за свои убеждения. А если тебе не дают пострадать за свои убеждения, значит, никто тебя не считает опасным, значит, тебе, как петуху, позволяется кукарекать.
Вторая песня “Про охоту на волков” кончается так:
Но на татуированном кровью снегу
Тает роспись – мы больше не волки.
А перед этим, какая гордыня развивается в этом диссидентском сознании и, конечно, еще последняя черная интеллектуальная зависть, потому что они идут из той же образованщины, из той же интеллигенции, из того же социального слоя. Но одна интеллигенция пошла на прикормку – это псы, а другая – волки, которые могут только урвать.
Я лежу, но теперь окружают меня
Звери, волчьих не знавшие кличей.
Это – псы, отдаленная наша родня,
Мы их раньше считали добычей.
Волчьи кличи – это лозунги диссидентские.
Таких было много и по церковной линии тоже. Это всегда были авторы с незаконченными диссертациями, у которых не было ни начала, ни конца; это были непризнанные гении, авторы таких фолиантов, которые не печатали, и они объясняли это цензурными условиями. Надо сказать, что они абсолютно не терпели над собой редакторского карандаша. Например, когда мне довелось быть редактором отца Дмитрия Дудко, то с этим приходилось сталкиваться. Единственно, что представляет интерес, – это “Потерянная драхма”, которая написана под свежим впечатлением его кратковременной посадки в 80-м году (посадили в январе, а освободили в июне).

Когда всё-всё прошло и рухнула Советская власть, то многие, особенно из младшего поколения, обвиняли в ее разрушении Высоцкого. То есть, после аккордов его гитары рушилось и рушилось обветшавшее здание той идеологии: или, в конце концов, сломался этот ствол и обнаружилась в его нутре одна труха.
Во всяком случае, идеологии не осталось. В этом смысле Высоцкий немного напоминает Самсона, который просто схватился за один из тех столбов, вырвал его и здание рухнуло. И даже нельзя сказать, чтобы оно погребло его, в отличие от Самсона. Надо сказать, что Высоцкий хотя и умер от четвертого инфаркта своей смертью 42-х лет, но у всех осталось впечатление, что умер он вовремя. То есть, в человеческом отношении, он умер, оставаясь до последней минуты вождем и оставаясь внутренним ориентиром.
И если советчина рушилась под аккорды его гитары, то Россия оставалась. В том то и дело, что ему удалось разделить СССР - и Россию. Россия останется, потому что Россия существует, прежде всего, в духе и даже в менталитете. В этом отношении любопытная ниточка проходит в той же балладе “О детстве”:
И било солнце в три луча
Сквозь дыры крыш просеяно,
На Евдоким Кирилыча
И Кисю Моисеевну.
Она ему – как сыновья?
Да без вести пропавшие.
Эх, Киська – мы одна семья,
Мы оба пострадавшие.
Мы оба пострадавшие,
А значит, обрусевшие.
Мои без вести павшие,
Твои – безвинно севшие.
То, что русский человек – это не этнос, а это – дух, это – идеология, это – миссия, – эти вещи Высоцкий понимал. Его последние стихи, которые читали и на похоронах, начинаются удивительными строками
И снизу лед и сверху, маюсь между.
Пробить ли верх иль продырявить низ?
Кончается так:
Мне есть, что спеть,
Представ перед Всевышним,
Мне есть, чем оправдаться перед Ним.
Одна из религиозных иллюзий теплохладного общества: они чувствуют не суд, не свою греховность, не то, что они по грехам достойны ада. А наоборот, как сказала Вера Сергеевна Аксакова Гоголю на похоронах Екатерины Михайловны Хомяковой, что, мол, - чего бояться смерти, ведь достаточно быть уверенным в милости Божией к нам. И задумчиво ей ответит Гоголь: - Об этом надо спросить тех, кто там побывал.
Это, ни на чем не основанное, инфантильное благодушие и, в сущности, глубокое нечувствие праведного Божия суда – это и есть первый признак дешевенькой религиозной теплохладности.
Тут, действительно, - мне есть, чем оправдаться перед Ним и есть дурацкое самомнение. Конечно, Высоцкого отпевали заочно и много раз, так как многие не знали и на всякий случай отпевали. (На девятый день чуть не весь театр отправился в церковь и почти все причащались).

Конечно, с отъездом Любимова театр развалился абсолютно и бывшие актеры ушли. Одна из бывших актрис (ныне здравствующая) по католическому образцу совершенно оставила ремесло и проводит сейчас все дни в покаянии и пытается творить плоды покаяния. Она – духовное чадо одного известного протоиерея отца Сергия Правдолюбова. Она и рассказала, что было свидетельство о загробной жизни Высоцкого, аналогичное свидетельству Варсонофия Оптинского о Пушкине.
Совсем не каждому положены мытарства, еще и мытарства надо заслужить; мытарства – это для верующих; мытарства – это для тех, кто всею своею крепостью (и в мыслях и душою) хочет поклониться Господу, да только не всякий сможет их пройти. А тем, которым Господь не нужен, и мытарств не полагается.
Так или иначе, известно, что Высоцкий мытарств не прошел. Его участь сейчас – это одна из участий попавших в ад, и этот ад для него – абсолютный холод; он предстал, как бы весь вмерз в какие-то громадные льды – то самое, и снизу лед и сверху - маюсь между.
Не надо забывать, что частный суд и Страшный – это разные вещи (путают их только протестанты). Человек ждет, ему достается ждать и последней надеждой надеяться на Божье милосердие. И здесь мы вспоминаем Афонское церковное предание, когда молитвеннику за весь мир, которого даже не называет Софроний Сахаров, явился Сам Иисус Христос и дал великое обетование – что Я помилую всякого, кто хотя бы раз в жизни призвал Бога. Это будет на Страшном суде. И когда у того шевельнулась мысль, что зачем же мы тогда мучаемся во всякий день, то сердцем услышал ответ: - те, кто сейчас страдают за заповедь Мою, те там будут моими друзьями, остальных Я только помилую.